Надпись на камне

Пришпорь коня понурый всадник
Плетёшься ты за годом год
На сердце не смеётся праздник
Не ищет взгляд в стремнине брод

Немыслимо блуждать на месте
Среди бесчисленных дорог
Находит сила в битве счастье
Раздвинув безысходности порог

Вскинь голову, схвати поводья
Вздыби лихого скакуна
В рядах людского половодья
Дорога наградит тебя сполна

Зажгись, смахнув дурман дремоты
Коня пусти во весь опор
Спрямив иллюзий повороты
Из шёпота взрастив ревущий хор

Пришпорь коня понурый всадник
Плетёшься ты за годом год
На сердце не смеётся праздник
Утратил смысл твой поход

28.03.83.

Был, видимо, июнь.

– Люди живут для счастья, – сказал Яр. – Вы, Магистр, этого не поймете. Несмотря на семьсот двадцать девять...
– Действительно, не пойму. У вас у каждого свое счастье. Один счастлив, когда женится на любимой девушке, другой – когда на вдовушке с хорошим счетом в банке. Третьему достаточно купить мотоцикл, четвертый счастлив благодаря солидной зарплате и красивой даче...
– Есть кое-что и помасштабнее...
– Не спорю. Один считает целью жизни выиграть как можно больше сражений, другой посвятил себя тому, чтобы сражений никогда не было. Третий мечтает открыть неизвестную планету...
"Не в планетах дело,– подумал Яр.– Когда-то мне казалось так же, а теперь знаю – не в них дело. Счастье – когда счастливы те, кого любишь. И когда они есть – те, кого ты любишь... 

О люди бедные, слепые...

Нигде ни в чем отрады нету

Душа, поднявшись до рассвета,

Напряв немного, вновь легла

А воля душу сторожила, —

Беднягу снова подняла

Дрянная малую смутила

— Рыдай! — сказала — Солнца нет!

Не загорится правды свет! —

Но душу обманула воля

Уж солнце всходит над землей

И день приводит за собой.

Зашевелились на престоле

Крепкохребетные цари.

И будет правда на земли!

"А как считаете вы?"...

– что-то не спится, – сказал Груздень, – а вот как ты думашь, Ерема, – вот если взять собор Василия Блаженного, сжать его до горошины и пульнуть им из рогатки в Кремлевскую стену? Прорвет, как ты думаешь?
– я думаю, прорвет.
– а вот как ты думаешь, если взять Исаакиевский собор сжать его до горошины и пульнуть им по Эрмитажу? Думаешь, прорвет?
– прорвет. Распулялся тут. Чего-нибудь попроще спроси.
И Груздень спросил попроще:
– а вот как ты думаешь, Ерёма, – если взять всех людей вместе на земле, сжать их до горошины и пульнуть ими из рогатки по луне?
– я думаю, от людей останется дух на луне, мне так кажется, глупо, если они рассыплются на кирпичи.
– а вот как ты думаешь, если взять все-все-все, что есть в мире, во всех вселенных, вместе взятых и даже перемноженных на самих себя по сто раз, и это все сжать до горошины и пустить прямо в бога, как ты думаешь?
– я думаю, что не долетит до бога
– а почему, Ерёма?
– потому что ты пьешь коньяк без меня и не даешь мне спать.


В. Нарбикова. Пешеход.


Юбилей.

«Все минувшее миновалось. Вот, помню, когда
мне стукнуло двадцать лет - тогда я был невозможно одинок. И
день рождения был уныл. Пришел ко мне Юрий Петрович, пришла
Нина Васильевна, принесли мне бутылку столичной и банку овощных
голубцов - и таким одиноким, таким невозможно одиноким
показался я сам себе от этих голубцов, от этой столичной - что,
не желая плакать, заплакал...
А когда стукнуло тридцать, минувшей осенью? А когда
стукнуло тридцать - день был уныл, как день двадцатилетия.
Пришел ко мне Боря с какой-то полоумной поэтессою, пришли Вадя
с Лидой, Ледик с Володей. И принесли мне - что принесли? - две
бутылки столичной и две банки фаршированных томатов. И такое
отчаяние, такая мука мной овладели от этих томатов, что хотел я
заплакать - и уже не мог...
Значит ли это, что за десять лет я стал менее одиноким?
Нет, не значит. Тогда значит ли это, что я огрубел душою за
десять лет? И ожесточился сердцем? Тоже - не значит. Скорее
даже наоборот; но заплакать все-таки не заплакал...»